Екатеринбург
  • Ленина проспект, 97
  • Уральский федеральный университет 270 м
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5

Гамлет.
Зал полон. Зрители в предвкушении. Мы сидим на шестом ряду: не слишком близко и не слишком далеко. Боязно: наслышаны, что во время спектаклей актеры ведут себя довольно вольно. Опасаемся, что в нас высокохудожественно плюнут или артхаусно обольют водой. Как позже выяснится, не зря: зрители на первом ряду “глубоко погружаются” в пьесу....

Показать целиком

Гамлет.
Зал полон. Зрители в предвкушении. Мы сидим на шестом ряду: не слишком близко и не слишком далеко. Боязно: наслышаны, что во время спектаклей актеры ведут себя довольно вольно. Опасаемся, что в нас высокохудожественно плюнут или артхаусно обольют водой. Как позже выяснится, не зря: зрители на первом ряду “глубоко погружаются” в пьесу.
Гаснет свет, и начинается круговерть. Калейдоскоп смыслов и образов с ходу захватывает и уносит в сюрреалистическую даль.
Датское королевство погрязло во лжи и пороке, его обитатели копаются в мусоре, наваленном посреди сцены. Голый Клавдий возлежит в ванне, олицетворяя средоточие местного обезличенного зла, периодически озаряя зал гомерической отрыжкой. Множество изображений Моны Лизы взирают на это со стен. Актеры хватают картины, на обороте каждой ее фотографический негатив. Это, очевидно, символизирует упадок искусства.
Вот Лоэрта тошнит за сцену. Он пронизан пороком. Вот Гамлет плюет в Клавдия, Гертруду и прочих по очереди. Без порока не обошлось. Вот массовка в желтом густом свете прожекторов исполняет языческий танец, потрясая зажатыми в руках коровьими копытами. За всем этим свысока наблюдает печальный ангел-творец с бутафорскими крыльями - Сам Коляда. Он раздирает полиэтилен, в который упакована очередная Мона Лиза и целует ее. Теперь она – символ любви, покинувшей Датское королевство.
Второй акт. Особенно мнительные зрители ушли. Таких немного. На сцене Клавдий: он примеривает береты. Каждый берет символизирует маску, которую мы вынуждены носить в обществе. На шее у Клавдия застегнут ошейник с поводком. У всех прочих персонажей – тоже. Ошейник душит, заставляет срывать береты-маски. Ошейник – это символ стереотипов. Пороков, которым мы отдаемся, которые связывают нас и подчиняют.
Кто-то зашивает Моне Лизе рот красной нитью. Мы понимаем, что Мона Лиза – это олицетворение каждого из героев на сцене. Негативное изображение с обратной стороны — истинная выхолощенная суть героев.
Гамлет надевает на голову подштанники. Потом их последовательно наденут все герои пьесы. Теперь он — сумасшедший паяц, вместо колпака на голове у него развиваются штанины трико. Он сумасшедший, и может позволить себе отстраниться от прогнившего общества. Сумасшедшие искренни и нелицемерны — вот посыл автора.
Потом перед лицом смерти раздевается Офелия. Стыдливый свет отражается от голого Гамлета. Смерть обнажает. Открывает нашу истинную суть. Потом свет гаснет. В тусклом дверном проеме виден молчаливый ангел, которого играет единственный человек, понимающий истинный смысл Моны Лизы.
Аплодисменты. Публика аплодирует стоя. Овации. Я не могу разглядеть, остался ли кто-нибудь в этом душном зале на месте. Сидит ли кто-нибудь тихонько, недоумевая. Кто не хлопает в ладоши? Кто еще, кроме меня?
Кто еще считает, что смысла в этом спектакле ровно столько, сколько мы в него вложили? Кто думает, что если зашить Моне Лизе рот, то это будет всего лишь Мона Лиза с зашитым ртом, а не символ тщеты бытия? Кто думает, что то, что написано выше можно написать вообще о любых телодвижениях и шатаниях, было бы желание? Кто понимает, что не знай мы сюжета Гамлета, то не поняли бы в постановке ничего? Кто думает, что нам просто тщательно и планомерно пудрили мозги, используя примитивную форму: половину смыслов зритель должен понять, посчитав себя умным, а о второй половине может сочинить что угодно, ведь она ничего не значит? Кто еще считает, что если актеры переигрывают и истерят, то это не дань артхаусу, а проблема постановки? Кому, в конце концов, было невыносимо скучно сидеть на протяжении трех часов, наблюдая абсолютно инертную постановку по лекалам? Кому, кроме меня и того человека с задних рядов, храпу которого мы завидовали последние полчаса?
Когда мы ищем черную кошку в темной комнате, то важен процесс поиска, а не результат. Более того, кошки в комнате может вообще не оказаться. Кому-то нравится верить, что она там есть. Кто-то знает, что ее там нет, но ему нравится верить в то, что она там, просто спряталась. Я же не вижу ничего, кроме пустой комнаты и искусственного скучного и наигранного эпатажа.
Кто еще, кроме меня?

  • 0

2 комментария

Реклама не загрузилась